June 5th, 2010

1

(no subject)

Что касается кино, то я ужасно не люблю азиатские комедии и поэтому меня раздражает, когда кто-то над ними смеется (например, Жанин считает "Токийского зомби" отличной комедией). Современный японский, а также китайский, а также индийский юмор (и так далее) схож с первыми опытами немого американского и французского кино (топ-топ, топает малыш), проделанными на рубеже ХХ века, а потому вызывает сейчас лишь кривую усмешку. С животным юмором (спасибо Рабле) с давних пор в христианской цивилизации все в порядке. Азиатский же юмор лишен подобной замечательной традиции.

Кстати. Еще Борхес подметил, что западному уху дословный, "художественно" не адаптированный перевод китайских, а также японских мифов кажется пресноватым, поскольку тамошний стиль традиционно лишен экспрессии. Что, на мой взгляд, объединяет его с кафкианским стилем, а потому в настоящее время для нас более-менее приемлем. В смысле, привычен.

Но вот уже лет тридцать как от этой "пресноватости" они пытаются избавиться. Сейчас коммерческие азиатские фильмы очень приближены к голливудскому кино, а некоммерческие азиатские фильмы - к западному фестивальному кино. (Попробуй-ка найди щас фильм типа "Песни дороги" Рея, где он подражал неореализму, а в итоге сделал что-то своеобразно-сногсшибательное, к тому же пропитанное бенгальским духом. Нет, щас всё делают четко, по-взрослому).

Та же мучительная работа проводится над традиционным азиатским чувства юмора, который традиционно схож с безразличием. Результат этой работы: громогласная вульгарность, пошлость, тупорылые гэги в духе американских зачаточных комедий начала ХХ века, но все же видно, что мелятся жернова, видно, что будет мука! Уже появляются неплохие фильмы. Например, "Банзай! режиссер" Китано, где вся эта экспериментальная громогласная вульгарность, изображающая из себя абсурд, доводится до максимума и позволяет фильму стать клевым (к тому же из фильма действительно торчат уши режиссера, что самое главное).

Ну а еще мне очень нравится одна сцена из старого (1985 года) гонконгского кинофильма "Мистер Вампир". Мы на Экранке как-то тайком от Зилича, он же felix_zilich, решили разделать его любимый фильм.

Короче, все это я написал для того, чтобы вы заценили один охуенный эпизод из этого фильма. Он, кажется, совершенно дурацкий, но очень смешной. Кроме того, за кадром звучит отличная песенка (кстати, текст примитивистки-прикольно иллюстрирует изображение) и еще там есть классный, в тему, прыжок лягушки! В сумме же все это нереально прёт. Я это давеча вновь заценил и это меня взбодрило так же, как и в первый раз (в смысле, я пошел и так же как и тогда опрокинул стопку).



Также, добавлю, в этой сцене показывается пристальное внимание к "Ивану-дураку" (иначе говоря, одному из миллионов обывателей) со стороны якобы волшебного существа, обладающего сверхъестественными способностями, но при этом, как оказывается, способному к чувственным переживаниям (потом в фильме эта тема будет развиваться).
1

Этнографическое

Это ваше прекрасное лето
Мошкары нападеньями съето
Красным носом горелым пропето
Чьим-то вздохом случайным согрето
Чьим-то вздохом, а чьим – я не ведаю
Далеко он был от меня. Я обедала.
Вот бы я бы что щас бы хотела бы:
Шорох варежки.
Но тогда б и не лето бы.
1

(no subject)

На берегу стояло несколько животных, и вот один из них упал в реку.
Толпа зверей, опутанная утром и молчаньем, прислушивалась к лесу.
Тогда решилась на ответ всеобщий корова под наименованьем «Гну».
Она сказала, вознеся копыта к небу: «Там семь оврагов… Черт, ведь я несла... Черт. Люди, я несу».
Из ста семнадцати сосков, поросших волосами, еж принял пять разрозненных вещей.
На иглах зверя вещи трепыхали, и зренье боковое ежика пылало, сам плакал он так горько, как только горько может плакать зверь.
А звери те (те, что остались), в отупенье скорбном, преследуя таинственную цель,
Брели вдоль берега в тумане плавном, разостланном по лицам их так явно, как только может быть разостлан (просто так, к примеру) невидимый, дорогостоящий гель.
«Вот пятая коряга, за ней мы видим омут», - сказала, поправляя нос, дрофа.
Над тихою водою плыли, всё плыли, плыли, плыли, плыли,
Плыли... Животные угрюмо все смотрели, смотрели и смотрели и смотрели,
Считали омуты, коряги, и изгибы, изгибы речки все
Поросшие, покрытые, сокрытые ромашками и лютиками, куриной слепотой, с заржавленными щавельными листьями,
С худою перечною мятою, а посреди всего великолепия – и мертвою дрофой.
Уперся вдруг раздвинутыми пальцами в дерн темненький скворец,
Раздвинул руки, в перьях все, молчания спросил, постольку,
Поскольку путешествие внезапно прервалось.
На берег, оставляя за собою ребристость воды,
Оставляя за собой густую тьму илистую,
А также прямой путь в океан
С улыбкой, кстати, и со словами «Выбрались, мы!» –
Бросился к животным, замершим на берегу извилисто,
Мокрый и веселый джейран.
«Да, я живу, а это что
лежит на берегу»? –
И маркою почтовою
Джейран огрел дрофу. –
«Вставай, и не выдумывай.
Беги и разошли,
Уж всяко неплохую
Я весть даю всему».
Даже еж уже больше не плакал. Смеялся, подергивал иглы.
На иглах его расплясался набор погремушек игривых.
И вместо разверзнутой бездны, на лугу возлегает корова.
Она улыбается. Грубо
Конечно звучит всё, но всё же –
Мать здорова.
А рядом с ней скачет и тычет
Безумною рожею сын
Тычет в небо, в экран, и в джейрана.
Покуда он туп - он один.