December 26th, 2006

1

Бальзак - "Прядущая свинка"

Перешагнув вчера поздно вечером через очередной дедлайн, решил развлечься чтением. Подошел к полке, поразмыслил и выбрал 1-й том собрания сочинений Оноре Бальзака (поймав себе притом на мысли, что раньше бы наверняка вытащил том из середины).
Стыдно признаться, но раньше я Бальзака не читал - читал лишь много вдохновленных строк о нем в сборнике лекций Набокова. Впрочем, это та ошибка, которую не только легко исправить, но и которую, как оказалось, приятно исправлять. Почитав авторское "Предисловие" к "Человеческой комедии", поразился осведомленности и эрудированности Бальзака (откуда, казалось бы, ей взяться, если он не вылезал из-за конторки, работая как некий неутомимый киберогранизм над своими собственными сочинениями?!), а заодно наткнулся на размышления о творчестве Вальтера Скотта. Походя пнув великого Шотландца за протестантские ереси и, вслед того, неумение вырисовать адекватные женские образы, Бальзак, в целом, отдаёт ему всевозможные почести, утверждая, что Скотт возвел исторический роман из второстепенного жанра до уровня подлинного искусства, до степени философии истории.
В частности, он написал вот что о героях исторических романов Вальтера Скотта: "они зачаты в утробе определенного века, но под их оболочкой бьется всечеловеческое сердце и часто таится целая философия".
Тут сразу в моем расслабленном уму возникли две ассоциации.

Первая - статья Фредрика Джеймисона "Прогресс VS утопия, или Можем ли мы вообразить будущее?", в которой автор перенодит идеи труда Дьердя Лукача "Исторический роман" на жанр "фантастика" и приходит к выводу, что фантастическое кино обеспечивает для нас фиксацию на настоящем, заставляя воспринимать риал-тайм как историю. Вот так: бежишь от реальности, а в результате все одно - возвращаешься к ней, причем гораздо раньше, чем планировал. Бальзак добивает: в персонажах как исторических романов, так и фантастических, "бьется всечеловеческое сердце". Оказывается, что ты зажат меж двух тисков, и эти тиски - тоже ты (экая пелевинщина!).

Вторая - это настойчивое стремление Лехи Нгоо расправиться с создателями исторических кинофильмов за неправдоподобность поступков персонажей. Началось это еще в октябре, с Иллюзиониста, но продолжается и по сей день. Так, "Иллюзионист" был раскритикован за саму невозможность знакомства герцогини Софии и фокусника Айзенхайма, не говоря уже об их упоительном трахе в хижине на краю леса. Однако же, в повести, датированной 1829 годом, Бальзак, писатель-реалист, поставивший перед собой титаническую задачу описать всё современное общество - а общество это лет на 70 старше общества, показанного в фильме, - описывает практически ту же ситуацию, что и в фильме, и в рассказе Миллхаузера (о неравном браке, мезальянсе). Бальзак, разумеется, делает вывод, что подобное к добру не приведет, но речи о внутреннем, нерушимом табу здесь нет. Чувство оказывается сильнее догм, а безумием оно зовется лишь ради красного, художественного словца. К тому же это "безумие" особенно свойственно девушкам, изначально закованным в кандалы запретов. В противном же случае, речи о запретах на секс вообще быть не может (если верить не только бесчисленным адюльтерными романам того времени, но и Бальзаку в повести "Дом кошки, играющей в мяч", именно герцогини среди проч. знатных особ проявляют в этом деле особую искушенность :) ). И это естественно, учитывая праздный образ жизни аристократии. Как бы то ни было, многочисленные браки людей из купеческого сословия и знати еще в 18 веке расшатали и без того не слишком устойчивые общественные нормы. Думается даже, что именно это привело к буржуазной революции 1893 года, и укоренению либерализма. Даже Бальзак, будучи закоренелым роялистом, признавал недопустимость абсолютной монархии и необходимость наличия общественных институтов, как-то ограничивающих власть монарха. Битва при Аустерлице втащила либерализм за уши и в Австрию - Наполеон не только себе, но и Европе подложил свинью. Но между тем, запреты, ошибки и неудачи, описанные в повести Бальзака, характерны и для нашего времени, хотя, разумеется, и в меньшей степени. Вспомним о "всечеловеческом"! А учитывая, что произведение Миллхаузера изначально основано на трюкачестве и волшебстве, претензии нашего ревнителя аристократической чести, Олёшки Нгоо, выглядят совсем уж необоснованными. В любом случае, если верить Лукасу, то "исторический роман" иссяк с появлением "Саламбо" Флобера, следовательно, надо полагать, "исторический фильм" умер, не успев родиться.

Но вообще речь не о неграх и не о Миллхаузере (который, кстати, тоже может оказаться негром), а о Бальзаке. Повесть, открывающая "Человеческую трагедию", называется "Дом кошки, играющей в мяч", и она восхищает своим изяществом и психологизмом, отличающимся от глубкого психологизма романов Достоевского только тем, что Достоевский писал навзрыд (хотя поначалу и Бальзак грешил экзальтированностью, по мнению митька Владимира Шинкарева, вообще свойственной всей французской литературе). Кроме того, Бальзак не скупится на детали, за которые любой современный редактор, пекущийся об единственной, но очень требовательной извилине читателя, оторвал бы автору руки. Эти детали подробнейше обрисовывают не только персонажей, но и антураж эпохи, а вернее, слома эпох, который намечается в консервативном "доме кошки".
"Кошка держала в передней лапе ракетку величиной с себя и, стоя на задних лапах, задорно готовилась отбить огромный мяч, брошенный дворянином в шитом кафтане". Моя пррррелесть.