Разочаровательный принц (vbv) wrote,
Разочаровательный принц
vbv

Felis Catus

Написал миниатюру!


Таню оставили дома, потому что она принесла двойку по литературе. «Через два месяца экзамены, а у тебя голова думает лишь о танцах и мальчиках», - сказала мама, надевая туфли. – «Надеюсь, тебе хватит времени, чтобы не только переписать сочинение, но и составить новое, на этот раз правильное, мнение о своем поведении. Также мне хочется верить, что моя дочь понимает мотивы, побудившие нас принять такое решение, и не сочтет это решение несправедливым, - потому что во-первых оно справедливо, а во-вторых отличается дальнозоркостью и вовсе не ограничивает твою личную свободу, как тебе могло бы показаться, но сдерживает анархию – которая является иллюзией, суррогатом свободы, а так же тем, что ты еще пока недопонимаешь в силу неразвитого кругозора и отсутствия критичности мышления, детской наивности и…» Последние слова скрылись за массивной дубовой дверью, ключ лязгнул, и по лестнице зацокали мамины каблуки и подошвы ботинок Таниного папы, который доселе тишины не нарушал и вел себя очень покойно и хладнокровно.
Таня осталась одна в двухкомнатной квартире. Лезть в чат не хотелось, телевизор смотреть не хотелось, переписывать сочинение по «Преступлению и наказанию» - тем паче, потому что для этого требовалось сначала прочитать роман. Попытка выехать за счет общих фраз и перессказа сюжета, почерпнутого из предисловия к роману, в прошлый раз успехом не увенчалась. Других изданий под рукой не было, точно так же как и людей, которые могли бы эти издания одолжить. Люди сейчас отрывались на танцполе и думать ни о чем не думали, ни о преступлениях, которые совершали своими потными горячими руками, залезая под юбки или в ширинки партнеров, ни о наказаниях, которые непременно грядут, причем за всё оптом – за прошлое, настоящее и будущее.
В углу комнаты стояла кошка возле своей тарелки и медленно валяла языком куски корма.
- Кошка, дай лепешку, - сказала Таня.
Черное лохматое животное не пошевелилось. Свет торшера мягко и рассеянно жирил кошкину густую шерсть.
- Кошка Петр Матвеевич! – настойчиво позвала Таня.
По-видимому, Таниным призывам недоставало убедительности, они не сулили кошке ничего сверх того, что она имела, если сулили вообще хоть что-то, кроме лишней нервотрепки. Кошку можно было понять, но Таня отказывалась. Чувствуя, как внутри закипает что-то, похожее на раздражение, а то и гнев, Таня смотрела на кошку сердитыми глазами, даже нагнулась, чтобы лучше видеть.
Кошка доела, отставила тарелку в сторону, вытерла усы передней ручкой. Понравилось. Принялась умываться, облизывая то одну лапу, то другую.
- Скребет кошка на свой хребет! – проговорила Таня. – Что затопорщилась? Кыыыса. Будем отвечать, или шкодить будем по-прежнему? Подь сюды!
Кошка принялась лизать себя еще яростней, словно опаздывала куда-то.
- Гостей замываешь? И что так бездарно? Кошка пустомоя, пустомойка, гостей замывала, никого не замыла! - Таня стремительно подбежала и схватила кошку на руки. – Я, тя, сука, догоню, на клочки разорву! Слябливая кошка, лакомая, блудливая, прокудливая... Впотьмах от тебя яснится, все мне ясно теперь. Мужик с собакой во дворе, баба с кошкой во избе. Кошки-оближи козельи ножки, льстецы проклятые. У-у, морда! Куда тебе в куньи пяла пялиться? Не смотри на меня! Убью! Ы! Ы! Дрянь ты драная… Ну что, испужалась? А я ведь шутки шуткую… Ну, не сердись, не сердись… Хочешь молочка? Хочешь? Хочешь, значит… Любит кошка молоко, да рыло коротко! – Таня демонически расхохоталась, теребя кошку за шерсть на спине.
Животное попыталось вывернуться, но девочка держала крепко.
- Брат Кондрат, пошли кошек драт: тебе шкура, мне мясо! Достоевскому шапку из тебя подарим, котя маленькая. Писачурке противной тебя отдадим мертвую мертвому.
Кошка подняла уши, повернула голову и скользнула взглядом по раскрасневшемуся лицу Тани.
- Ана миня дастала, - подумала кошка. – Я ие убю.
- Кирикирикири, - сказала Таня, и кошка легонько вцепилась зубами ей в запястье, не отпускала долго, поматывала головой.
- Что кусаешь? Отпусти, дура, немедленно!
Кошка сжала челюсти и мотнула головой. Из руки Тани вылетел кусок мяса с ошметками кожи, брызнула кровь и залила край ковра, паркет, попала в расщелины между досочками. Таня закричала и попыталась отбросить тварь. Кошка впилась когтями ей в новую кофточку, и Таня сбавила обороты, рефлексивно стараясь хватать кошку за разные лапы и отдирать их аккуратно. Замешательство привело к тому, что животное буквально оседлало девочку и откусило ей сперва одно ухо, потом, промахнувшись, разорвало зубами бровь, а когтями расцарапало левый висок и веко. Досталось и глазу, разделенному неловким, яростным ударом лапы на две половинки. Во дворе залаяла немытая собака, потом завыла от досады, потому что маленький мальчик, долго наблюдавший за ней, отметил ее пугливость и безобидность, решил отнять кость и отнял. Танины родители в это время протягивали билеты кассирше кинотеатра, и она оторвала корешки через две секунды после того, как взяла билеты Таниных родителей в руки. Начинался сеанс, а Танины родители немного опоздали.
- Вы не спешите, - сказала билетерша, заметив волнение на лице Таниного папы, - еще минут пять будет реклама новых фильмов, и вы успеете.
- Титры не хочу пропустить, ты же знаешь, - шепнул Танин папа на ухо Таниной маме. Она посмотрела на него с укоризной, со смехом внутри и некоторой даже досадой.
Часа в 23 они вернулись домой. Дочь стояла в углу, смирная, покорная, ей было немного совестно. Взглянув на нее, мать почувствовала легкий укольчик совести: она подумала, но быстро спросила:
- Ты переписала сочинение?
- Да.
- Покажешь? Просто очень интересно, как ты поняла основную идею романа, не заимствуя это «понимание», или «осознание» - если тебе угодно, – из заштампованных мозгов литературных критиков так и не добравшихся до коммунистической, но зато приобретших «единственно правильную» атеистическую закалку. Или, что еще хуже, критиков немолодого уже возраста, пытающихся подстроиться под новое время.
- Пакажу! Вот пасматри!
Таня протянула тетрадь и сделала шаг вперед. Мать с удивлением обратила внимание на то, что ее дочь стала вдруг ужасно грациозной, легкой в движениях, как будто окончательно завершился процесс превращения гадкого, вульгарного, угловатого утенка в премилого изящного лебедя, радующего взоры уже не педофилов, но старых волокит.
- Папа! И ты падайди!
Рассвет только забрезжил, а дверь в кафе-ресторан гулко брякнула о железную свою коробку, и человек за стойкой, протерев глаза, увидел немолодую уже супружескую пару с синяками под глазами, но прилично одетую. Сонно передвигаясь, он принес меню, которое никто не стал рассматривать.
- Мне малака! – сказала дама. – А ты?
- Я водки, - сказал господин. После некоторого замешательства он переоформил заказ: - Луччи кифира… Гарсон, падайди…
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 21 comments